Ефрейтор Безродко и так и этак рассматривал его, но ничего не решил. Спрыгнул с металлической лесенки на пол, цокая по бетону подковками сапог, прошел к следующему котлу. Прогромыхал вверх по узеньким ступенькам, заглянул внутрь — и аж матюкнулся: снова утопленник! Как котят они их топили, что ли? Вернее, утопленница. Молодая деваха. Тоже плавает лицом вверх и тоже голая. Глазищи под водой открыты, а сама довольно-таки красивая.

Ефрейтор нащупал край прозрачной крышки, рванул вверх.

Пластик нехотя поддался, пошел — сначала медленно, потом все быстрей, — и купол крышки установился вертикально, глухо брякнув о стену с той стороны котла.

Деваха и правда была ничего. Хотя по жизни, видать, — еще та давалка! Даже и теперь еще поза у нее какая-то похабная: ноги непристойно раздвинуты, руки в локтях присогнуты — вроде как бы зовет к себе, манит. Черт-те что — как живая! Будто только что выпрыгнула из чьей-то жаркой постели!

Тьфу ты — над мертвой — и придет же в голову!

Ефрейтора так и передернуло — даже отшатнулся от зловещего чана.

Именно это его спасло.

Пуля, мягко ткнувшая Безродко в руку, а потом еще и в бок, хоть и пыталась, а все ж не сумела спихнуть ефрейтора вниз, в маслянистую полынью чана, в ленивое колыхание ярких бликов ламп. Он не упал туда, удержался. Медленно, как бы в задумчивости, присел рядышком со скользким бортом чана, все еще не понимая: что это за невыносимая тяжесть так настойчиво тянет его вниз.

А пространство вокруг заволакивалось свинцовой красной темнотой — не продохнуть. В ее мраке постепенно тонул свет ярко-белых ламп, озаряющих потолок зала, полукруглый блеск чанов — все тонуло и исчезало. Под гнетом этой темноты ефрейтор не выдержал, прилег, скорчившись на маленькой железной площадке, впитывая всем телом ее ледяной холод. А потом начал бессильно соскальзывать вниз по ребристым ступенькам.